Впасти в дитинство. Частина 4. Олена Стяжкіна!

До пропозиції поділитися з нами історією з дитинства історик за професією і літератор за покликанням Олена Стяжкіна поставилася вкрай відповідально. Навіть консультувалися зі своїми родичами і друзями, аби нікого з них своїми спогадами не образити.

У результаті вийшла вельми оригінальна розповідь не про одну, а одразу про шість історій, кожну з яких «консультантами» було забраковано. Власне кажучи, читайте самі.

Историю о кроликах отменила подруга Инна. Ах, какая была история! Судак, море, солнце, туалет во дворе (асфальтные дети, между прочим, воспринимают ЭТО как архитектурную форму. Как домик Бабы Яги, например). Ну и ушастики, конечно….

Дальше было бы немного о любви между мной и ними, о расставании, незакрытой клетке и муках совести на тему «А вдруг их разорвут собаки?» Но подруга Инна сказала, что все кролики – маньяки. Вот, если бы о котятах, она бы умилилась. И даже заплакала бы. А я сказала ей, что котят не едят. И не держат в клетке. Она очень огорчилась, но не сдалась. Ей в детстве попался озабоченный домашний кролик. Она сказала: «Это был мой первый сексуальный опыт! Это я прошу уважать! Это не у каждого есть знакомый кролик: глаза – красные, налитые, а зубы - оскалил, уши – дыбом, на ногу мне – прыг. И весь – в движении…А кругом люди смотрят…Это травма! Это надо уважать…» Я хотела спросить, точно ли это был кролик, но промолчала и пообещала уважать. И не травмировать. Закрыть тему

Вторую историю отменил папа. И это тоже зря. Там и коллизия, и напряжение чувств, и катарсис даже. Всем классом играли в трех мушкетеров. Меня назначили Людовиком ХШ. А что? Очень женская роль. Была. Ровно до того момента, как в меня влюбился кардинал Ришелье, и вышла необходимость как-то переписать роман, но Дюма умер, кому поручить – неясно. Хотя некоторые сюжетные ходы (вплоть до поцелуев между королем и кардиналом) придумались. Но папа сказал: «Стоп! Как тебе не стыдно? Это не детская история! Ты ответь, вот кто вы с Ришелье после этого?» А папе, между тем, грешно не знать, что мы с Ришелье практически сразу после этого и после школы, конечно, прожили два счастливых года, родили дочь, разошлись и нежно любим друг друга, разделенные многими государственными границами.

Третью историю убила сестра. Узнав, что я собираюсь вспоминать, она позвонила и сказала: «Только не это! Не смей!» А ничего такого не было. Я уронила ее под карусель и долго не могла достать. Она орала, что обязательно все расскажет маме, если я не куплю ей «Ленинградское» мороженое. Там еще были всякие подробности, из которых следует, что моя сестра – умница. Но шантажистка. Теперь директор школы. Ей не место под каруселью.

В четвертой истории мы с соседкой берегли природу. Как в сказке «Гуси-лебеди»: помогали яблоне избавиться от яблок. На чужой даче. Соседка – майор милиции. Велела категорически забыть все детали, явки, адреса и пароли. Я забыла. Так точно.

Пятый эпизод «яичница на сале на масле» или «как мы учились готовить» был зачеркнут одной знакомой художницей. Она сказала, что история, может, и хорошая, но визуально – не эстетичная. Тем более что съесть это было невозможно. Мы с ней, с художницей, вместе готовили. Сначала масло, потом сало, потом яйца. И опять немножко масла.

Шестую она же сочла грубым повтором (компот из вишни-склянки был неправильного цвета. Акварельные краски его очень улучшили. Да, папа, да. Ты его пил и очень хвалил. Извини…).

А седьмую и прочие я уже сама не хочу рассказывать.
Потому что близкие люди, не сговариваясь, объявили, что мое детство было каким-то аморальным, неэстетичным и ведущим неизвестно к каким последствиям. И это кажется мне странным. Особенно в части последствий. Я-то уверена, что все они уже наступили. А они уверены, что нет.

«Закончить детство в паспортном столе невозможно», - успокоил меня самый лучший в мире принципиально безработный друг (почти Карлсон, но пьющий) – «Все взрослые об этом знают. Но маленьким – не говорят. Чтобы не расстраивать…» А я подумала и согласилась.